Материнское биополе

      Татьяна Славская       
      
      Вопреки общепринятым представлениям, отношения между самыми родными людьми, особенно между матерью и дочерью, далеко не всегда складываются удачно. Даже в благополучных семьях нередко возникает отчуждение, которое трудно объяснить. Журналист и поэт Татьяна Славская пытается разобраться в истоках этого явления. В основе ее статьи — глубоко личные переживания. Возможно, у читателей возникнет желание обсудить наблюдения и выводы автора — мы будем рады
      продолжить эту тему
      У меня уже взрослый сын, у сына — свой сын, жизнь продолжается, и мы вольно или невольно передаем следующему поколению эстафету разлада или единства. Как же важно не нарушить, не разрушить этой связи, потому что слаб без нее и отдельный человек, и все мы, вместе взятые. Родня, родные, род, народ...
      Нужно было прожить почти целую жизнь, чтобы ответить на вопрос, почему мы с мамой, родные, бесконечно любящие друг друга люди, оказались почти несовместимы в те десятилетия, что жили под одной крышей. Нам нелегко было вместе.
      Как мучительно тесно мы жили! Дело не в том, что была у нас одна комната в коммунальной квартире. Теснота была другой. Я долго этого не понимала, хотя и ощущала почти постоянно. Мне только-только исполнилось девять лет, брату — шесть, когда умер отец, и мы стали для мамы всей жизнью, которой она
      отдавалась безоглядно и самоотверженно. Она сузила ее до любви к нам, и в этой узкой очерченности ее бытия, ее интересов мне было неуютно, мне не хватало впечатлений для ума и сердца, да и книг в нашем доме было мало...
      Мы жили почти наедине — гости приходили редко, и не было у меня той среды, того круга общения, в котором человек формирует и оттачивает себя, выбираеториентиры. Не-восполнимость этого я чувствую и по сей день.
      Жила я тогда в полувымышленном мире, и чем меньше событий было в моей повседневности, тем больше я заполняла себя иллюзиями, какими-то почти идеальными представлениями о жизни. Об эти иллюзии и идеализм я спотыкаюсь всю жизнь.
      Вечерами я, еще совсем девочка, не могла уснуть, если в доме звучало радио, пусть даже совсем тихо. Мне казалось, что оно мне мешает, отвлекает. От чего отвлекает? То была еще не осознанная тоска по сосредоточенности и тишине — когда можно вслушаться в себя. Потом, уже взрослой, я узнала, что у каждого — своя норма одиночества, и многое стало понятным.
      Я хотела тишины, а мама, если можно так сказать, жила вслух. "Посмотри, как рано начинает темнеть", — говорила она
      советовала, помогала, поправляла, одобряла или укоряла, на что-то обижалась, с чем-то не соглашалась, рвалась заменить меня в любой житейской мелочи или откорректировать ее на свой лад.
      В любую секунду нашей совместной жизни я находилась под ее взглядом.
      мне. "Знаешь, давай лучше эту вазу поставим сюда"... "Включу-ка я радио"... "Так пить хочется, чаю, что ли, согреть"... "Не забыть бы соли купить, кончается уже"... Она говорила и говорила, а я старалась не слушать, не слышать, не обращать внимания. Я уставала от этой непрерывности и восставала против нее, но и втягивалась невольно, и начинала ловить себя на многословии.
      Но самым тягостным для меня, самым болезненным — до отчаяния! — было то, что я никогда не оставалась наедине с собой. Мама ходила за мной почти тенью, участвовала в каждом миге моей жизни: все время
      Ее оценка, ее измерение обволакивали меня, пропитывали, заполняли. Не просто стесняли, а почти убивали мое Я, стирали его, не давали проступить, проявиться... Не желая ее обидеть, я старалась быть терпеливой, но получалось это далеко не всегда, и я, увидев маму расстроенной, страдала еще больше.
      Наша почти трагическая несовместимость была с нами всю жизнь. Скажу больше. Я, изначально, природно иная, отличная о; мамы по характеру, по складу души, по темпераменту, по вкусам и устремлениям, с каждым годом становилась все более на нее похожей. Во мне проступали ее реакции на окружающее — быстрые, скоропалительные, импульсивные, которые мне не нравились, мешали. Но еще больше они раздражали меня, когда повторялись во мне самой. Я ловила себя на суетливости и мнительности, на утомительном для другого участии в его жизни, многословии, и — ничего не могла поделать.
      Я была уже почти ее копией, почти ею, я и она становились одним целым, словно сросшиеся сиамские близнецы — родные, близкие до предела и так же, до предела, до трагедии мешающие друг другу жить своей жизнью.
      Во мне нет и тени упрека маме за то, что было так, а не иначе. Она отдала мне все — больше отдать невозможно. А теперь она проявляется во мне, я повторяю не только ее характер, ее мироощущение, но и — судьбу.
      Она — врач, и первым моим институтом (правда, всего на год) стал медицинский. Она была второй женой у моего отца — то же самое повторилось и в моем супружестве. А ведь быть второй женой — не просто иная арифметическая последовательность событий, о нет! Это означает почти постоянно находиться в поле сравнения с другой женщиной. И не имеет значения, в чью пользу сравнение, сам факт такого подспудного "соперничества" — как груз, как пресс, отяжеляющие жизнь. И необходимость постоянно-го алиби — как путы, только не ногах, а на душе.
      Почему я так повторяю тебя, мама? Что это — наследственность, рок, судьба? Не знаю. А может быть, просто таким был круг моих ощущений, привычек, впечатлений? Все казалось обычным, естественным ходом событий — так чему же тогда сопротивляться, за что избегать или не принимать такой порядок вещей? И даже вопроса в душе не возникало: может, иначе — лучше?
      ...Долго, очень долго я не могла вырваться из замкнутого круга маминого притяжения. Я пыталась сделать это, пыталась отделиться в пространстве хотя бы физическом. Я уезжала из дома — то недалеко и ненадолго, то на край земли, на целых семь лет. Я уезжала и возвращалась, и все вновь двигалось по замкнутому кругу. А необходимо было внутренне отодвинуться, отдалиться, расстаться. Иначе нельзя было выстроить свою жизнь, сложить себя — иную, непохожую, отдельную.
      В конце концов он произошел, свершился, этот выход из чужого притяжения. Прости меня, мама, за слово "чужое". Не кощунство ли это? Не отречение? И на этот вопрос можно было ответить, только уйдя, расставшись. Только прожив отдельный, самостоятельный и непохожий кусок жизни.
      Я прожила этот отдельный кусок жизни, вместивший в себя пять лет ^позднего, нелегкого и счастливого супружества и два года (опять я повторяю тебя, мама) вдовства. Это была моя жизнь, которую я сложила, как могла. В ней были радость и горе, утраты и обретения — все.
      что делает жизнь жизнью. И прожила я эти семь лет так полномерно, что могло бы хватить на две долгие жизни.
      И только тогда, в этой полномер-ности моего существования, я смогла по-настоящему понять маму и принять все в ней. Мне дано было понять и принять не только ее, вчерашнюю, не только себя, вчерашнюю, но и все это наше общее "вчера", нашу прошедшую жизнь. И все оказалось на своих местах. Было как было. Есть как есть. Я больше не воюю с прошлым, оно лишь живет во мне, лишь существует как часть моей жизни.
      Как избирательна наша память! Теперь мне вспоминаются иные эпизоды, иные детали быта и моменты давнего нашего бытия.
      Откуда во мне всю жизнь такое острое желание делать подарки? Никакие даты так не западают мне в память, как дни рождения. Услышу один раз, нечаянно, и на всю жизнь это уже во мне, и душа подспудно готовится — придумать что-нибудь особенное, поздравить, подарить, почувствовав себя при этом счастливой.
      Я помню, как трудно мы жили после смерти отца, особенно в послевоенное десятилетие, но не было дня рождения у брата или у меня, не согретого каким-нибудь неожиданным подарком, с трудом изобретенным мамой при недостатке хлеба насущного.
      Помню, как она каждый год удлиняла наши детские одеяла — мы с братом подрастали, а о новых и думать было нечего. Но когда она, врач, шла по вызову к своим больным, то умудрялась еще что-то от-нести и чужим детям. Я и сейчас не могу выбросить ненужную вещь — а вдруг кому-то пригодится? В моем сознании навсегда остался ее предметный и нечаянный урок: есть люди, которым труднее, чем нам, и забывать об этом грешно.
      Хочется еще и еще вспоминать, перебирать прошлое, смотреть сегодняшним взглядом на то, что отстоит так далеко во времени.
      Почему любой оказанный мне знак внимания или участия — от чужих ли, близких — вызывает во мне такой непомерный всплеск, такой перехлест благодарности? Мне лишь теплое слово сказали, проявили доброжелательность — и я душу готова«отдать в ответ. Откуда это во мне? От нее, от мамы.
      Помню рассказ мамы о войне: — Годика два тебе было, — она говорит медленно, словно вспоминая, — так я в твое платьице, у края кармашка, кольцо золотое зашила. Вдруг, думаю, со мной что случится или потеряемся, и возьмут тебя другие люди. Постирают платьице и найдут колечко. Пусть им будет за доброту.
      Это была благодарность не за что-то уже полученное, а за одну лишь надежду на участие, за возможность добра, благодарность, адресованная в никуда, в будущее, в неизвестность...
      У меня перехватило дыхание. Кто знает, может быть, с тех самых пор, когда мама надела мне платье с зашитым кольцом, я просто физически пропиталась благодарностью всем за то доброе, что они могут для меня сделать.
      Но чему же тут, собственно,
      удивляться? Все так, как и должно быть. Я была в тебе и вышла из тебя, что же удивительного в том, что и ты проступаешь во мне — чертами лица, походкой, складом души, характером?
      Да, все мы выходим из материнского лона, и душа наша соткана из тех же тончайших и невидимых нитей, что и материнская душа. Но не узор еще это, нет,
      лишь основа, канва, на которой каждому предстоит выткать свой узор, ибо во всем есть своя изна-чальность. Но как во всем есть своя изначальность, так в любой изначальности есть возможность своего, неординарного, индивидуального выхода.
      Долгие годы я хотела отделиться от мамы, уехать, оторваться, жить своей жизнью. Теперь это есть у меня — моя отдельность, моя жизнь, мое измерение. Я пришла к этому высокой ценой обид, потерь, нелегкой судьбы,невосполнимых утрат. И в этой, отдельной, жизни так много места для тебя, мама! Мне хочется быть с тобой, видеть, слушать тебя... Мы вместе, узы нашего родства нерасторжимы.
      Мое отношение к тебе, мои отношения с тобою — это и первый контакт с миром, и прообраз всех моих будущих взаимодействий, вся жизнь моя, в тебе начавшаяся, с тобой продолжающаяся. Такая, какая есть. Моя. Спасибо тебе за нее. Спасибо судьбе, что я успела тебе это сказать и что ты успела это услышать.
      
      

Вернуться к списку статей