Гений русской бюрократии Сперанский

      Сергей Малинин       
      
      Самый захватывающий и трагический роман в России — это роман незаурядного человека и государственной власти. Начало карьеры Михаила Михайловича Сперанского было похоже на сказку. Сын бедного сельского священника, словно по щучьему велению, за несколько лет стал государственным секретарем, вторым, после императора, человеком в России. Бывали, правда, в отечественной истории случаи, когда простолюдину удавалось добиться высокого положения, но такого головокружительного взлета, как у Сперанского, Россия не видывала. Потому и слухи о его карьере ходили самые необыкновенные. Говорили и о загадке его рождения, и о каких-то тайных связях, и о принадлежности к масонам, и Бог знает еще о чем. Чаще всего ставили ему в вину обыкновенную угодливость и бесхарактерность. Главный биограф Михаила Сперанского барон М.А.Корф писал: «...Сперанский не имел ни характера, ни политической, ни даже частной правоты».
      Сам Михаил Михайлович рассказывал о себе следующее: «При всех четырех генерал-прокурорах, различных в характерах, нравах, способностях, был я, если не по имени, то на самой вещи, правителем их
      канцелярии. Одному надобно было угождать так, другому иначе; для одного достаточно было исправности в делах, для другого более того требовалось: быть в пудре, в мундире, при шпаге, и я был — всяческая во всем».
      На первый взгляд, это был просто ловкий карьерист, который продвигался по карьерной лестнице семимильными шагами благодаря исключительному умению уг ждать. Но почему же тогда этот
      человек с такой же стремительностью впал в немилость? Еще недавно занимал самые высокие должности и вдруг оказался в захудалой губернской Перми под надзором полиции, терпя притеснения от местных властей. Даже на улицу не мог выйти без опаски — мальчишки по наущению губернаторши гонялись за ним с криком: «Изменник! Изменник!».
      Значит, не прав Корф. Имелись у Михаила Михайловича и характер, и правота, и жизненная философия. Он вообще духовно созрел слишком рано и не был подвержен иллюзиям, свойственным молодости. В одном из писем двадцатипятилетний титулярный советник Сперанский говорит о своем жизненном кредо так: «Ни по летам, ни по обстоятельствам моим не имея причин жаловаться на судьбу свою, я привык одна-кож представлять себе людей младенцами, коих счастие здесь на земле состоит в перемене игрушек и коих огорчения по большей части происходят от щелчков, которые они сами дают друг другу. Счастлив, кто может больше их давать, нежели сколько принимает». И нет здесь никакого самомнения, чувства превосходства над окружающими: «Я — бедный и слабый смертный». Это ощущение Михаил Михайлович пронес через всю жизнь: «Провидение i iac водит как детей на ленте и только для опыта дозволяет иногда нам обжечься или уколоться».
      Кто это написал: разочарованный фаталист? лишний человек в :inoxy безвременья? еще один Оне-i ин или Печорин? Как бы не так! Ни-мо из лишних людей не был охвачен |якой страстью к деятельности и стремлением служить Отечеству. I IHKTO ИЗ НИХ не мог работать, как 1 .'иеранский, по 14 часов в сутки. Ьлагодаря невероятной работоспо-собности и колоссальной тяге к знаниям он стал одним из самых образованных людей своего времени. Но кроме них был характер: с одной стороны, гибкий и уступчивый, а с другой — упрямый и упорный.
      «Чтобы быть сильным, надо быть как вода. Нет препятствий — она течет; плотина — она остановится; прорвется плотина — она снова потечет; в четырехугольном сосуде она четырехугольна, в круглом — кругла. Оттого, что она так уступчива, она нужнее всего и сильнее всего». Эта китайская мудрость, записанная Львом Толстым для себя, как нельзя лучше характеризует философию Сперанского. «Наука различать характеры и приспособляться к ним, не теряя своего, есть самая, труднейшая и полезнейшая в свете. Тут нет ни книг, ни учителей; природный здравый смысл, некоторая тонкость вкуса и опыт — одни наши наставники».
      Значит, не карьера была главной его целью? Он уже смолоду знал истинную цену вещам и понимал тщету многих человеческих стремлений. Двадцатишестилетний Сперанский в письме другу признавался: «Поверь мне: вещи блестят только издали; вблизи все они почти равны, то есть все исполнены суетности и вздорных мечтаний, с тем только различием, что есть в свете положения, не требующие ни перелому совести, ни подрыву силам душевным; положения, сообразные с простотою доброго сердца».
      Вскоре после окончания Петербургской семинарии сам митрополит убеждал Михаила вступить в монашество, пророча в будущем чин архиерея. Сперанский отказался. Он чувствовал в себе большие способности и жажду деятельности. После затворнической семинарской жизни хотелось свободы, новых
      впечатлений и счастья... Поначалу казалось, что именно чиновничья служба откроет дверь в эту новую, прекрасную жизнь.
      Овладев «наукой различать характеры», Сперанский стремительно продвигался по служебной лестнице. Менялись начальники — генерал-прокуроры, сановники и министры, а он оставался незаменимым при всех. Он стал палочкой-выручалочкой для любого начальника — умным, исполнительным, на лету схватывающим всякую мысль, идею, желание... Между тем путем незаметного внушения умело превращал собственную мысль в мысль начальника. В этом и был секрет удивительного благорасположения, каким пользовался Сперанский у любого важного лица. Кстати, в историю России он вошел еще и как создатель русского канцелярского языка.
      Сперанский сумел завоевать благорасположение даже капризного Павла I. «Бывало, государь приедет, призовет меня и даст на словах повеления написать к назначенному часу десять, пятнадцать и даже более разнородных повелений и указов Сенату, — вспоминал Сперанский о своей службе в канцелярии императора. — Сочинять и отдавать переписывать эти повеления и указы решительно было некогда, а потому я их всегда сам писал, прямо набело».
      Но тягостная атмосфера чиновничьей службы не могла не угнетать душу нашего героя. Она могла бы и совсем иссушить его сердце, сформировать из него не человека, а машину, если бы судьбе не было угодно вмешаться и послать ему то, что так необходимо любому человеку — любовь. В доме давнего знакомого своего отца, протоиерея А.А.Самборского он повстре-чал миловидную девушку. Звали ее Элизабет Стивене. Молодая англичанка, круглая сирота, была крестной дочерью Самборского. Образованный человек, англоман, служивший когда-то настоятелем Лондонской православной церкви, а после — законоучителем великих князей Александра и Константина, Самборский в свое время помог матери Элизабет, молодой вдове Стивене, устроиться гувернанткой в дом графа А.П.Шувалова. Обосновавшись в Петербурге, госпожа Стивене выписала к себе из Англии дочерей — Элизабет и Марианну. Самборский, заботясь об их участи, поместил сестер в частный пансион.
      Сперанский, увидев Элизабет, влюбился с первого взгляда. «Казалось, что я тут впервые в своей жизни почувствовал впечатление красоты, — вспоминал он позднее. — Девушка говорила с сидевшей возле нее дамою по-английски, и обворожительно-гармонический голос довершил действие, произведенное на меня ее наружностью. Одна лишь прекрасная душа может издавать такие звуки, подумал я, и если хоть слово произнесет на знакомом мне языке это прелестное существо, то она будет моею женою».
      Так и случилось. 3 ноября 1798 года они поженились. Спустя полтора месяца Сперанский писал епископу Евгению: «После шести недель трудно определить беспристрастно свое положение; я могу вам только сказать что я теперь считаю себя счастливейшим из мужей и имею причины думать, что никогда не раскаюсь». Эта любовь будет единственной в его жизни. Через год Элизабет Сперанская умрет при родах. А свою дочь в память о горячо любимой жене Сперанский назовет Елизаветой. Во второй брак он так и не вступит, а нерастраченную любовь к жене перенесет на свою дочь.
      «Дней александровых прекрасное начало» растопило лед, скопавший Россию во время правления Павла I. Александр Павлович простотой и демократичностью манер очаровывал, обольщал, возбуждал надежды на перемены к лучшему... Для работы над проектами обширных реформ царь созвал единомышленников, изгнанных отцом. Они составили так называемый «Негласный комитет», который собирался два-три раза в педелю. Во дворце после обеда за чашкой кофе молодые сверстники императора обсуждали все подряд: управление страной, внешнюю политику, назначение фрейлин и чиновников, злоупотребления какого-либо полицейского агента и даже загадочное погребение некой испанской дамы, ставшей жертвой ночного дебоша.
      Эти молодые восторженные эн-i узиасты не имели опыта государст-нонного управления, но всерьез полагали, что могут разработать проект преобразования страны, которая всегда жила и развивалась по-i поему — при том, что веками ее шули, развращали, перестраивали и перекраивали.
      На самом деле создать и воплотить подобный проект никто из членов «Негласного комитета» не мог. 11озтому и понадобился Сперанский i иго талантами. Подающего большие надежды молодого царедворца мметили, приняли в комитете и устроили в Министерстве внутренних дел. И Михаил Михайлович с голо-и(1й погрузился в работу. Он делал |. тиски по самым разным вопросам юсударственного управления, со-| ивлял императорские манифесты и указы и скоро добился доверия
      самого государя. Однако энтузиазм Сперанского быстро иссяк. «Тут увидел он всю пустоту претензий людей, узнал все их ничтожество, — писал Ф.Ф.Вигель, — опытность старцев и зрелых мужей презирал, уважал одну только ученость, в этом отношении на гражданском поприще равных себе не видел и с тех пор приучился ставить себя выше всех».
      «Негласный комитет» вскоре распался, не решив ни одного насущного вопроса государственного устройства. Но необходимость преобразований осталась. Кто же это сделает? Конечно, Сперанский! Только этот гений бюрократии способен составить проект реформ, который устроил бы и общество, и императора.
      Кроме того, он и сам, как многие в то время, был заражен идеями реформаторства. В основу управления государством Михаил Михайлович хотел ввести конституционную монархию по примеру английской. Одновременно предлагал меры по ликвидации крепостного права. По его словам, право это «столько противно разуму общему, что должно рассуждать о нем, яко времянном и непременно прейти долженствующем».
      В суждениях Сперанского об обществе уживались наивность и мудрость. Он верил, что государь по собственному желанию может ограничить абсолютную власть, а помещик добровольно откажется от крепостных и земли. И в то же время полагал, что реформа общественно-политического строя — процесс очень длительный.
      Годы, предшествовавшие Отечественной войне 1812 года, стали временем наивысшей его славы. Из рук государя он получил множество наград и должность статс-секретаря при Министерстве внут-ренних дел. Осенью 1808 года Александр I отправился в Эрфурт, на второе свидание с Наполеоном. В качестве секретаря пригласил Сперанского.
      Для русского императора это время было очень трудным. После разгрома русской и австрийской армий при Аустерлице и заключения Тильзитского мира Россия присоединилась к континентальной блокаде Англии. Такой союз с Наполеоном подорвал экономику страны. Положение всех слоев русского общества ухудшилось. Зрело недовольство царской политикой. Даже близкие друзья Александра намекали царю, что ему грозит участь его отца.
      Единственную опору для себя Александр видел в Сперанском. В отличие от большинства русских сановников Михаил Михайлович симпатизировал Наполеону. Он понимал необходимость временного союза с Францией, не порицал и Тильзитского мира. В Эрфурте стас-секретарь проявил себя блестяще, вызвав восхищение даже у Наполеона. Бонапарт имел со Сперанским приватную беседу, после чего подвел его к Александру и сказал: "Не угодно ли вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?" В знак уважения к личности императорского статс-секретаря Наполеон преподнес ему драгоценную табакерку со своим портретом.
      После Эрфурта Александр сделал Сперанского главным советником в государственных делах. Деятельный царедворец не замедлил наметить ряд реформ. Он предложил создать Государственный совет и Государственную думу, ввел новые налоги и подати и регулярно приглашал к себе министров для отчета. Это бы еще ничего. Но по
      его инициативе Александр подписал два указа. Первый отменял право дворянина претендовать на должность и чин, соответствующие его придворному званию. Второй обязывал гражданских чиновников подтверждать свое служебное соответствие экзаменами. Понятно, что придворные увидели в новшествах ущемление своих прав. И в среде придворных и чиновников нарастало глухое недовольство статс-секретарем.
      В конце концов Сперанский нажил серьезных врагов. Великая княжна Екатерина Павловна ревновала к нему своего монаршего брата. Н.М.Карамзин беспокоился, что статс-секретарь якобы тайно готовит освобождение крестьян и тем подрывает «твердость бытия государственного». Постепенно против Сперанского сформировался заговор. Его симпатии к Наполеону и Франции послужили прекрасным поводом для обвинения в измене. В преддверии войны с Наполеоном приближенные царя посоветовали ему устранить статс-секретаря. Мотив простой — во время войны нужно сплотить нацию и всякое инакомыслие опасно!
      После недолгих колебаний Александр I выслал верного помощника в Нижний Новгород. Случилось это накануне наполеоновского нашествия. Потом была ссылка в Пермь. Там блистательному вельможе пришлось терпеть издевательства местных властей. Супруга пермского губернатора приставила к его квартире двух будочников. «Пускай временщик при виде караульных поймет конец своей роли», — объясняла она. По ее же поручению два частных пристава имели право без церемоний, в любое время входить в жилище «врага отчизны», а после докладывать ей об увиденном. Пи-мать раненого льва - - занятие дей-i i вительно упоительное для слабых и завистливых.
      Однако все проходит. Закончилась и война. При дворе вновь заговорили о реформах. Желал ли перемен государь, никто не знает. Но общество, переживавшее патриотический подъем, ожидало их с нетерпением. И опять возникла нужда в толковых государственных деятелях. В 1816 году император назначил Сперанского губернатором Пензы.
      В Петербург, о котором Михаил Михайлович мечтал все время, иернуться не удалось. Не пустил Аракчеев, новый фаворит. Он ненавидел предшественника за манеры, за образованность и славу. Сам ничего этого не имел, но силу при диоре уже набрал немалую. Впрочем, должное уму соперника Аракчеев все же отдавал: «Если бы у ме-ни была треть ума Сперанского, я <*>ыл бы великим человеком». Как бы им ни было, но даже о переводе в мштатную Пензу бывший статс-секретарь униженно просил именно Аракчеева.
      Из Перми он писал друзьям и дочери о том, что хочет навсегда оставить службу и в своей деревне сниматься чтением и философией, живя жизнью духовной. К сожа-П1!нию, власть обольстительна. Кто опладал ею хоть какое-то время, <очет вернуть ее любой ценой, г.перанский тоже не мог отказать-I.'.I от власти, даже такой незначи-пьной, как управление Пензен-L Iой губернией. Тем более не смог он отказаться от следующего на-шлчения. В 1819 году Михаил Спершский стал генерал-губернатором Сибири. С одной стороны —ширнейшее поле деятельности!
      другой — от Петербурга еще п.шьше. Александр таким образом мыiалея угодить и врагам Сперан-ского, и ему самому. Новому генерал-губернатору поручалось не только управление огромным краем, но и преобразование его.
      Сибирь к тому времени уже лет пятнадцать стонала от деспотизма губернатора Ивана Борисовича Пестеля (отца будущего декабриста). Несмотря на то, что Сперанскому все же удалось навести здесь некоторый порядок, деятельность его как реформатора ограничилась написанием указов, превосходных на бумаге, но почти не исполнимых на практике. Да и сам Сперанский давно осознал тщетность попыток быстрого изменения общественных порядков. «Поймите, наконец, из опытов, что служба порывистая есть лотерея, сущая азартная игра, — говорил он одному из своих помощников. — Должно служить искренно, усердно, всегда, держать себя в мере...»
      С таким настроением в 1821 году он и вернулся наконец в столицу. Кажется, сбылась заветная мечта последних девяти лет. Но, как говорили древние: «Бойтесь своих_ желаний, ибо они исполняются». В Петербурге Сперанского ждал чужой ему мир. Выросло новое поколение, изменилась духовная атмосфера. В моду вошел либерализм, дискуссии о свободе и конституции. И велись они открыто. Общество по-прежнему жило надеждами. Только надеялись теперь не на царя. Недовольство Александром давно привело к разочарованию в самодержавии как в государственной системе.
      В 1816 году в России стали возникать тайные общества, желавшие установить конституционную монархию. Михаил Михайлович тоже всю жизнь мечтал о реформах, об установлении в России законности. Ходили слухи, будто он вступил в один из союзов. На самом деле это
      были только слухи, которые распускались заговорщиками намеренно, для привлечения к себе единомышленников.
      На следствии Рылеев заявил: «Признаюсь, я думал, что Сперанский не откажется занять место во временном правительстве. Это основывал я на его любви к отечеству и на словах Батенькова, который мне однажды сказал: "Во временное правительство надо назначать людей известных"». Но тот же Ба-теньков говорил Николаю Бестужеву об отношении Сперанского к насильственному свержению монархии: «Михайло Михайлович почитает всякую мысль об этом бесполезною и всякое покушение невозможным; впрочем, он человек осторожный и умный, от него ничего не узнаешь».
      Декабристом Сперанский не был, однако близость его к заговорщикам вызвала у следственной комиссии подозрение. Его хотели арестовать, но вмешался Николай I: «Нет! Член Государственного совета! Это выйдет скандал! Да и против него нет достаточных улик». Улик-то не было, а распоряжение произвести тайное следствие по делу членов Государственного совета Сперанского и Мордвинова государь все-таки отдал... А потом ввел Михаила Михайловича в Верховный уголовный суд, который решал судьбу декабристов... И Сперанский не только подписывал смертные приговоры. Он еще и план суда составил, и Манифестом от 13 июля 1826 года работу суда подытожил.
      Конечно, сегодня осудить его за беспринципность легче легкого. Но многие ли государственные деятели выходили из борьбы с бюрократической машиной достойными победителями? И вообще, приобщение к
      власти во все времена ни одному талантливому человеку ничего хорошего не приносило.
      Безусловно, и Александр I, и Николай I ценили заслуги необыкновенного чиновника. Ведь Николай тоже был своего рода реформатором. Только его усилия были направлены не на прогрессивные преобразования, а на продление жизни старой системы.
      А Сперанский и при нем продолжал трудиться на благо страны. Да еще как трудиться! Составил «Свод законов Российской империи», без которого немыслима была бы судебная реформа 1864 года и дальнейшее развитие российской юриспруденции. Недаром именно «Свод» стал главным делом жизни Михаила Михайловича и венцом его карьеры. В 1830-м вышло первое полное собрание законов в 45 томах. Еще через три года увидел свет и сам «Свод законов Российской империи» в 15 томах.
      Николай I оценил работу Сперанского по достоинству. В присутствии членов Государственного совета снял с себя Андреевскую звезду и надел на Михаила Михайловича. Другие начинания Сперанского по объективным и субъективным причинам осуществились не вполне или вовсе не осуществились. Да он и сам понимал, что жизнь удалась как бы наполовину. Видимо, поэтому графский титул, который император пожаловал ему 1 января 1839 года, Михаил Михайлович принял равнодушно. А 11 февраля того же года граф умер.
      Был ли он счастлив? Современники вспоминают, как Михаил Михайлович не раз говаривал: «Никогда, ни в какую эпоху жизни, не привязывались ко мне душевно люди счастливые, да и сам я к ним не прикасался».
      

Вернуться к списку статей